missgermiona: (Default)
Где-то примерно в конце марта – говорит л. и облизывает ложку, а мне смешно потому что ну какой может быть конец марта в сентябре, никакого марта отсюда вообще не бывает,
missgermiona: (Default)
То сниму очки, то надену, но город все равно розовый, как ни тряси головой, как ни стряхивай глупое наваждение – и шершавые стены, и пятки ангелов, и ступеньки на виа кордоната , и крыши, и даже голуби, которые громко шуршат листьями под мостом гарибальди
на набережной напротив синагоги снимают кино – куда бы вы хотели пойти, спрашивает прохожих девушка с рупором, вы можете пойти куда хотите , только не прямо. очень хорошо, мне как раз все равно куда, лишь бы не прямо, такая удача, какая разница - вниз по замусоренным лестницам, на звук ближайшего фонтана, не заглядываться на названия улиц, кружева колоссио мелькают где-то между домами, между пальцами ног мраморных статуй дремлют кошки – потом,потом,как-нибудь в другой раз

в розовом городе сегодня осень, жара и сонная лень, пахнет соснами, трубочным табаком, и еще немножко лавровыми листьями, это потому что я напихала горячих от солнца лавровых листьев полные карманы, сунула в блокнот, чтобы они выпадали потом, сыпали розовым песком и пахли, когда-нибудь совсем потом и совсем в другом месте

я лежу под мостом, смотрю как колышется воздух над перилами, слушаю как топают голуби и хлопают белые тенты над пустыми кафе, скоро вечер и надо бы уже наконец встать и пойти на пьяцца навона к анджело – посмотреть на его аттракцион с посетителями

у анджело приносят только домашнее мороженое, капуччино и коктейли сумасшедших цветов, но свободных мест никогда нет, уйти никому не удается, анджело угадывает своих с первого взгляда, выдергивает из толпы , цепляет поверх толпы на улыбку и уже не отпускает, ведет куда хочет – бон суар, буенос диас, шалом, хеллоу, калиспэра(это я уже записала по буквам), комбанва, ни хао – он с полсекунды знает на каком языке кого обольстить и всегда обольщает, всегда. Еще у анджело есть франческо – ему примерно лет сто и он нужен чтобы летать с подносами, всучать мороженое тартюфо, ронять стаканы, ругаться, доставать игрушки для детей из секретной коробки, подпевать музыкантам. я самый старый официант на пьяцца навона, говорит франческо семейной паре из исландии и галантно оборачивает банку диетической колы салфеткой , а анджело – самый хитрый бенедиктинец в городе, мне смешно, я представляю анджело в черном капюшоне и в сандалиях, ему идет. Я говорю франческо, что в прошлом году видела бой быков, но не стала бы утверждать, что это более захватывающе чем медленно наблюдать за ним и анджело на пьяцца навона

болтаясь здесь у анджело, и там под мостом, и в рыжих сосновых иголках у обочины фори империали , и в фотокабинке на виа кавур, и под бубны воскресной африканской вечеринки в подворотне на виа мадонна деи монти я слышу как город тихонько посмеивается над теми самыми вавилонскими табличками, вижу как он лениво зевает, бродит по своим развалинам в шлепанцах, иногда плюет на платок и берется оттирать какое-нибудь пятнышко с собственного парадного портрета, да так и бросает, вместо этого с удовольствием косится на себя в зеркало - проверяет так ли хороша улыбка как была вчера и вечерами пьет чай из термоса сунув ноги в зеленую воду фонтана наяд

и я тоже сижу на фонтане, почему бы и нет, роюсь в рюкзаке в куче лавровых листьев – два кольца, завернутое в газету бронзовое зеркало с блошки на порто портезе, куча непонятных бумажек, бусины от порванного браслета и вот – розовый камень с буквами, я выбрала его наугад, 

а прочитала уже в ночной пиццерии с вайфаем  )
missgermiona: (Default)
диспетчер дозвонился не до всех и наш кораблик таки без спросу проскользнул под мостами ,

капитан взял курс на крестовский, головы мы пригнули, а руками как положено достали до скользких кирпичей,
помахали пешеходам, завернулись с головой в одеяла - остались одни носы и ими мы нюхали город

я хорошо помню как раскрашивала вот эти домики в желтый,зеленый,розовый и фиолетовый и составляла  их как лего на грибанале и в коломне, а вот эти, покрупнее , приберегла для фонтанки и придвинула поближе друг к другу - чтобы без зазоров,  чтобы побольше вошло

сделали все как должны были - лопали бутерброды в булочной, пышки в пышечной, качались на почтамтском мостике, накупили у художников картинок с толстыми полосатыми котами, потрогали крылья грифонов  на банковском и выпили шампанского из пластиковых кружек вместе со свадьбой и подружками невесты в серебряных колготках и красных юбках парашютами
лежа на траве в парке на горьковской делали ставки, кого выберет худющая пыльная голубиха -  того с хромой ногой, того с выдерганным хвостом или того целого,который красивый и скучный

официанты в ливреях в баре кандинский в астории отсчитывают требуемые тридцать две капли рома в кофе,
вокруг с одной стороны говорят про баррели, а с другой про партитуры,
а у меня как назло ни лорнета, ни мундштука, ни соболиного боа

только билет на метро, по которому я все время пересаживаюсь на другую линию,
мне кажется что я живу во всех городах сразу, что я та японка в митенках на лебяжьем мосту, и та итальянка с трехцветными волосами в собеславе, и та мотоциклистка в узкой белой юбке и туфлях на каблуке на виа лаэтана, и та индианка что притопывает под джипси кингс на площади паха, и тот продавец жареных сосисок на ржетезова, и та старушка на самокате на большой бронной,
и те близнецы в песочнице на станции вапнярка или на станции мрак, и файермен на набережной вайтань, я рисую картинки в синагоге дель трансито , продаю вязаные шапки на перевале энкумеада, старые тарелки в норебро и бруснику в карелии,
я  любуюсь на девушек и улыбаюсь лысым мужчинам в майках , отдаю им оставшееся вино прямо из коробки, 
опять собираюсь меньше курить, измерять время минутами и мне все равно что будет через полчаса,  я могу с легкостью вытащить с дальней полки любую себя , скомкать как цветную марионетку и разжать пальцы над мусорным пакетом на невском, на рамбле, в поселке эгвекинот, в буфете аэропорта нижневартовска или на лестницах района латран

а пока что я пью какао в кондитерской  и смотрю как люди за стеклом то открывают зонтики то закрывают
брусчатка дрожит, и мой миленький как будто бы где-то там, со всеми, у биржи
и не придумано еще никакого мобильного телефона
ленточки от шляпы щекочут шею, я не очень уверена что мне так уж хочется персик,

 

я просто сижу, пью какао и жду )
missgermiona: (Default)

Уже вечер, говорит гоша, значит скоро зима, поехали покажу тебе свою квартиру. и мы поехали.  Гоша сигналит и орет песни, из-под колес прыгают толстые евражки, я сижу и специальным образом щурю глаза – тогда сопки двигаются и плывут как переводные картинки

Проехали Ичувеем и пошли наверх – в гости. Гоша пинает ботинками кирпичи, отбрасывает стекла – это кухня, сквозь дыру в стене лезет в комнату, ругается – запнулся о какой-то штырь, в комнате ветер и ковыль, тут матрас лежал, говорит гоша, двоих на нем сделал, шесть лет ждал чтоб мне эту квартиру дали, так-то мы хорошо жили - в том доме ссыльные, нормальные мужики, пили только сильно, раз один чуть жену не сжег, обиделся потому что да и запалил сгоряча, падлюка,
а в том бараке - зэки,  все на прииске работали, и еще комсомол, голь перекатная. шахты,дороги,поселки,было куда кинуть. То тут в будке жили, то дальше, на южном. Нормально. ликвидировали поселок - как в эвакуацию сбегали. Бросили все. Видела в Певеке на косе контейнеры? Раньше во дворах стояли, потом их на берег вывезли. И наш там был. Все барахло сложили, что нажили на севере, думали уедем на большую землю, заберем, да куда там. Кто уехал – не до барахла было, срывались с места по липовым справкам с ручной кладью, а вещи – вон они, распотрошили все, по всему берегу валяются.

Мы сидим, курим – гоша говорит, так надо, в комсомольском теперь все останавливаются как в тундру едут. И в Апапельгино останавливаются. И в Транзитном . И в Полярном, где мыс Шмидта и где нашли самый крупный в эсэсэсэр самородок. И в поселке Иультин – упразднен специальным постановлением в двухтысячном. И в  Валькумее, конечно, в городе-призраке : дом культуры, три детских сада – Веснушки, Улыбка и еще какой-то, музыкальная школа, и даже хотели строить стадион на две тысячи мест. Умер в две тысячи восьмом. Ржавый указатель из Валькумея, булыжник из Комсомольского - теперь  тематический парк за веселым забором в центре Певека. гоша туда не ходит. Я думала кладбище – нет, говорят, музей. построен при финансовой поддержке президента. На забор что ли денег дали, это я не спрашивала.

коричневые журавли перешагивают через иван-чай, мы едем в город, гоша говорит, летом тут кругом ромашки,
их когда-то привез за полярный круг уважаемый товарищ лейзер рахманчик, известный завхоз у геологов, про него до сих пор легенды ходят – особенно любят как он бича в чужой могиле закопал, например. Но про бича все равно не все знают, а про ромашки – все.

смотри налево, говорит гоша – вон дорога на северный, я тебе рассказывал, мы там в позапрошлом году кпп нашли, почти целый, еще две кружки, и табличку с надписью – стреляю. В музей сдали. Туда на рудники ходить нельзя вообще-то, фонит, оттуда все в один день свалили, прямо посреди обеда, а кто совсем плохой был – тех на баржи и в море, ну чего-чего – утопили, чего, а куда их, уран же. А кого и так в шахтах оставили, завалили камнями и все. младший как-то кости притащил, оленьи, говорит, отлупил его. не знаю я кто здесь строил, смертники,конечно. Ну я тебе рассказывал – для атомной бомбы копали, видишь – мох сплошь красный, излучение потому что. 

Я не верю гоше – это не мох, это красный ковыль, его так много что сопки колышутся в красном мареве, как будто тут вечный закат )

missgermiona: (Default)

Слушай,ты помнишь машу-флейтистку, с виду вылитый мальчонка-беспризорник, вечно еще таскала за собой рюкзак с вещами на все времена года, тихо просилась в гости на полчасика – помыться в ванне, это мы потом только догадались что все это время ей было негде жить, вечерами она доставала из тряпок флейту, вытирала ее, подносила к лицу, почти целовала и мы умирали , каждый вечер умирали под эту ее флейту, потом она так же тихо исчезла вместе с флейтой, мы не сразу заметили, такое было время, такой возраст,все исчезали и появлялись когда хотели, только родригес был всегда, сиксто родригес из штата мичиган
 


А женьку ты помнишь, вы еще сидели с ним на полу в общаге прямо у двери, в нее все время входили, потом выходили, прямо без конца, у женьки были длинные кудри и длинные пальцы и он рисовал на всем подряд что придется, он и потом рисовал, долго, а потом сказали что у него слишком большое сердце – такое не лечится, нужно лежать,терпеть и слушаться, он не мог, и они не могли, а на самолете ему нельзя было

А г., ты помнишь г.? он никогда не разрешал чтобы из университетской столовки мы таскали ему булочки и котлеты, у него были полные карманы чего-то разумеется гениального, он был всехний герой, помнишь, возникал на скамейках внезапно, уходил бесшумно,брился налысо,у него была летная куртка, ни у кого таких не было, мы все ждали когда он начнет переворачивать мир не сегодня-завтра и не собирались это пропускать. он и перевернул, можно и так сказать

А с.? помнишь нам показали водосточную трубу на которой он повесился пока мы ждали его в другом конце города

А м., ботаническую студентку, она еще шила себе такие разноцветные юбки из обрезков  и всему радовалась как дура, говорят ушла из дома, видели на вокзале живет

А к. какие песни писал ты помнишь? Он был лучший, погиб на таблетках.  с. после психушки торгует мясопродуктами и никого не узнает , д.на вертолете разбился, р. почти разбогател на помидорах и его потом убили в подсобке центрального рынка, танька родила тройню и орет говорят теперь на водителей трамваев в депо, п. в австралии программистом, а.в амстердаме барабанит, красавца-басиста м.прирезали соседи в собственном дворе, галя сделала пластику и вытирает сопли своему австрийскому зануде, у тонкого светловолосого л.выпали зубы и его единственный сын так и живет у бабушки с тех самых пор как он его оттуда забыл забрать лет двенадцать назад, а т., который подбил нас на сейшен в органном зале ночью, он там тогда подрабатывал сторожем – на север уехал, завалило в шахте, о. перестала плести нам фенечки и уехала с американскими проповедниками, с н. вот недавно встретились случайно, у него все хорошо, говорит, директором работает, родригеса слушать отказался, но я ему все равно спела как раньше – донт телл ми эбаут ю саксесс

Такое время, такой возраст, так получилось, алфавит заканчивается, букв не хватает чтобы назвать всех, зачем-то мне нужно назвать всех, как будто когда я их назову, они наконец смогут остаться там где должны были остаться -  сидят себе там, в давно, ржут как кони, нет для них ничего невозможного, опять включают родригеса каждое утро когда пора расходиться и орут что сан из шайнинг эс итс олвейс дан , а остальное, остальное что было с нами потом -  это так, неправда, фигня полная

missgermiona: (Default)

у нее умопомрачительные ноги, шелковые платья, манера раздеваться под музыку строго после четвертой рюмки, она громко хохочет на носу байдарки на рафтинг-сафари, может съесть целую кастрюлю пельменей, но она уехала так давно, что я успела забыть и все это, и даже мальчиков которых мы делили я тоже успела забыть,

я слушаю про ее сегодня - пишет диссертацию на чешском, скандалит с профессорами, кокетничает с хирургами, в ее сумочке одежда для спортзала и учебники, в читалке захар прилепин,  вместо пельменей в кастрюльке mussels, день  расписан по минутам – кредиты, пациенты,мужчины,теннис, позвонить родителям,

я говорю – слушай, да подожди, мне надо спросить о важном, дело в том, что у меня умер цветок-гортензия и я влюбилась в мужчину которого зовут томас стернс. И то и другое меня занимает, особенно конечно цветок-гортензия – он умер за двадцать восемь часов, я полила его утром, у него были круглые синие букеты и мы уже почти договорились что нравимся друг другу и что не будем устраивать истерик раз уж встретились, меня не было дома всего двадцать восемь часов, а когда я пришла , он меня уже не дождался,  с его стороны это нечестно, я же сказала что вернусь, ты не знаешь случайно что я сделала не так

пф, говорит о. и пытается устоять на спинке скамейки - я никогда не думаю что я сделала не так, вот еще глупости, дело конечно же вовсе не в этом.  ты не понравилась этой конкретной гортензии, ты что, правда думаешь, что если бы ты взялась пересаживать ее в другую землю, купила горшок и бегала вокруг с лупой, было бы по-другому? Она тебе не подходит вот и все, а ты ей, никто не виноват.

ты знаешь, говорит о., мои любимые деревья пахнут половыми тряпками, ничего не могу с собой поделать, хожу и все время нюхаю, не знаю как называются, пойдем я тебе покажу – и мы идем в вышеград, потом сады летны, потом петржин, потом еще куда-то в сторону – ищем запах, но все не то и мы кружим дальше,– стой, кричит о., слышишь как пахнет .
я не слышу никаких тряпок, но о. так счастлива что я говорю да, еще как. Мы смотрим на дерево, дерево смотрит на нас , пахнет, сыплет сережки, какая разница как оно называется

кстати про гортензию, говорит о. и лежа животом поперек перил моста через речку чертовку свешивается вниз головой и плюет в воду   - один раз я тоже хотела изменить, надела каблуки, ушла с работы пораньше, а потом мы сидели и три  часа только ели апельсины, ты как думаешь, это уже называется изменить или еще нет

вообще-то мне кажется, апельсины это уже много, строго говоря почти все что нужно

вот и я так думаю, говорит о.  и тащит меня в какую-то стеклянную дверь. Дверь закрыта на замок, о. громко стучит, пинает ее и жмет на звонок, а когда нам открывают быстро-быстро что-то говорит хозяевам, хватает меня за руку и мы идем коридорами мимо подсвечников и больших аквариумов без рыб , потом выглядываем в окно и смотрим в сад. о. молчит целых четыре минуты и я догадываюсь, что она устроила этот шум ночью напротив французского посольства только затем чтобы вот сейчас постоять и посмотреть в сад. Это ее любимый сад, там пахнет половыми тряпками и нет никаких оснований чтобы не разбудить ночью его хозяев и не попроситься на него взглянуть.

кстати, говорит о. когда мы уже позаглядывали в окна остальных домов на острове кампа  и обсудили интерьеры, кстати а что ты говорила про этого твоего томаса, как его, он вообще кто, чего там у тебя с ним

про томаса стернса, ага, говорю я, да там один, неважно. Ты так прекрасно все объяснила про гортензию, апельсины и дерево, остальное неважно.

missgermiona: (Default)

вот допустим  - она идет с остановки маршрутки, по сторонам не смотрит, только под ноги, надо бы сигарет купить, но ларек в сторону метров на триста, а сил нет вообще, и ноги от каблуков устали, и размышляет, что сыр с хлебом можно тоже сегодня не покупать, обойдусь, и изо всех сил старается не думать, как ее все достало (нельзя так думать, мироздание этого не любит , говорила мама) , а я что - я ничего,  мне бы какого-нибудь небольного  чуда нипочему и низачем , нужен выброс, нам просто что называется нужен выброс

или допустим нет -  она идет с черникой в пластиковом стаканчике, ей нравится, как она идет и что юбка у нее узкая и шаги такие ровные в косичку,  и что дома есть  пирожные,сухие кальмары  и новый персиковый шампунь, и впереди выходные, и жара спала, и ей смешно из-за всего – и что соседки в маршрутке громко обсуждали к чему снятся яйца, и что юный мальчик всю дорогу старался не смотреть на ее коленки, а толстый мокрый мужик испуганно отдернул руку, когда обнаружил, что подал ее по ошибке ей, а не своей жене, и ей хочется чего-нибудь эдакого, вроде розочки на торте

и вот да,  так она идет себе с остановки

а со скамейки ей навстречу смотрит тот, кто уехал так давно,
что даже то место в воздухе, где было его лицо, уже успело раствориться на атомы
так давно, что даже выяснять, почему так получилось, лень, бессмысленно и надоело

и вот , допустим, она садится рядом

ну ты даешь, говорит, ну и чего теперь
да ничего, говорит он, продуктов вот купил - лука там, майонеза , и сумку с вещами как бы случайно трогает
молодец, говорит она, и рассматривает при этом клумбу с цветами,  а сама вспоминает, поднимал ли он крышку унитаза, когда в туалет ходил, и какой у него запах, и как  ей теперь быть со своим ежедневным утренним графиком – иголка на пластинку, семь минут,  чтобы поморгать в потолок, четырнадцать на душ, двадцать на постоять в раздумьях перед шкафом,  и как она устала и хотела выспаться,  и когда в последний раз пила противозачаточные  

или не так -  допустим, она идет наоборот с этой черникой и улыбками, а он сидит, и у нее внутри все падает вниз живота, и она на минуточку начинает плохо видеть, и слышать, как сквозь капрон , как у нее всегда когда происходит то, чего быть не может,
и тогда он встает и спрашивает -  кажется, ты хотела, чтобы я совершал безумные поступки, кажется, ты говорила, что тебе все равно, куда идет поезд если? Кажется да, говорит она и запускает пальцы под рукав его футболки, чтобы оттуда изнутри потрогать теплую ключицу, она всегда так делает, как будто бы забирается внутрь под кожу, если никак не может объяснить на словах, если одной только кожи черт возьми никак не хватает чтобы снять температуру

потом они как-то  встают и дома как по-правдашнему ужинают с этим его майонезом,
а потом то ли неловко, то ли наоборот почти по-родственному вспоминаются сами собой движения, ямки и впадины, она даже шепчет ему, что никогда-никогда и никого-никого, и ночью тихо лежит на краешке, боясь потянуть одеяло и разбудить,
и потом еще немножко времени пытаются приноровиться, заводят общие кредиты, традицию ездить за продуктами в ночь на воскресенье, ящичек с лекарствами и график их приема, несколько телефонов, по которым надо звонить в случае чего, два холодильника каждому свой,
а еще через несколько времени прокладывают по утрам непересекающиеся тропинки в ванную, уже не кричат весело «але, ванна свободна», на ее диване встречаются по третьим вторникам месяца, потом по вторым четвергам квартала, а потом она сидит зажав руки между коленями и изо всех сил думает, как они вообще оказались в этом месте,
все было так хорошо, так  украшало, так оправдывало, так захватывало дух, так плакало, так сжимало горло от радости, так утешало, что вот зато когда-нибудь,  если бы мы только могли

пока он не встретил ее на этой чертовой скамейке

вот же блин, сердится мрзд, вот и делай вам после этого чудо, и комкает бумажки

и вот она идет с этой своей остановки и на скамейке с клумбами ее никто уже не встречает

missgermiona: (Default)

и был, кажется, привязан намертво проводом с синей изолентой - к этой раковине с обязательной парой плохо вымытых кружек с коричневыми ободками, к этому подоконнику с засохшим кактусом, к этой жестяной коробке из парижских тридцатых с горой чайных пакетиков внутри, к этим крышам и шеям подъемных кранов из окна – этим проводом от радио, который заканчивается вилкой в розетке, а розетка крепко замазана бледной водоэмульсионкой, так чтобы уже никогда не отодрать, не расцепить, не выключить – здесь в уголке у него ежедневная молитва, зашифрованная мантра, колыбельная, хитрый приворот, заклинание

В баяндае минус сорок два, в качуге минус тридцать девять, в тайшете минус тридцать восемь – повторяет наизусть как стихи, морщится если диктор медлит , замирает над бутербродом, ожидая ошибки, перемены мест слагаемых, но диктор не ошибается никогда, вселенная за двадцать секунд прогноза погоды успевает поскрипеть и нехотя повернуться на полоборота,
в узкой как пенал ванной под шум воды продолжает читать нараспев – в эхирит-булагатском минус тридцать шесть, в нижнеудинске минус тридцать, - и выходит когда вселенная уже абсолютно готова к употреблению,
за окном тринадцатый округ, не очень-то френдли для буржуа, а ему в самый раз, немножко многовато приезжих, немножко шумно от азиатской речи, но он привык, зато каждый день китайская кухня, ежедневное здрассьте хмурому соседу, громкое радио по утрам, голуби, кран не закрывается до конца, солнце с шести утра – все как дома, он выключает запись, ищет ругаясь ключи в ворохе пустых сигаретных пачек и захлопывает дверь,ему на автобус до аустерлицкого вокзала, но можно и пешком

В ту же минуту на востоке, ну то есть совсем-совсем на востоке, плюс девять часов от тринадцатого округа, я сажусь в разрисованное такси, у меня почти вечер, ищу ругаясь наушники в сумке, обнаруживаю самолетную конфету, запихиваю ее в рот и включаю дорожный плейлист - свою мантру, свои стихи, колыбельную, приворот –

Стоит набережная кутузова, - говорит мне мое собственное послушное радио без проводов, -  прачечный мост, дворцовая набережная, верхний лебяжий мост,  – знаю наизусть -  пробки от кричевского переулка по направлению к суворовской площади, от набережной фонтанки до колокольной улицы, закрыт тучков мост, большой проспект, а также малый и биржевая площадь, будьте осторожны, выбирайте маршруты заранее, хорошего вечера

missgermiona: (Default)

сидела на кухне за четыре с половиной тысячи километров от дома, грелась от газовой плиты, ела краковскую колбасу, хватала чайник без ручки полотенцем  и писала девятый вариант письма в республику сингапур господину й.
хелло, господин й., пишу я авантажно, хау а ю. в смысле хау ваши трое детей, жена госпожа й., обстановка в сингапуре, и всякое такое.  

Знаете, господин й., у меня тут маринованные огурцы из китая, вода в кране пахнет квашеной капустой, вчера я пила поддельный  коньяк на заднем сиденье газ-шестьдесят девять, и вообще-то с радостью поболтала бы с вами о чем-нибудь захватывающем из жизни например сингапурской мафии, а потом показала бы желтые страшно пахучие лилии, и если бы господин й. согласился пройти пару километров мрачными дворами, мимо задумчивых мужчин с тележками мусора, мимо глухих заборов с дырками, мимо домов бывшего цвета, у которых окна наполовину ушли в землю, мимо детей с папиросами, которые сидят в мокрой куче опилок, мимо бакалейной лавки «фаберже», где продают пыльные макароны, тапочки, твердые конфеты и батончики сникерс, то мы пришли бы к железным воротам, поорали бы там немножко, и потом если бы нас конечно впустил илья, я бы познакомила господина й. с духом, чайкой, карамболь, монечкой и мультиком.

представляете, господин й., например дух спас жизнь одной девочке, точно не знаю как это у него вышло, но все семнадцать окрестных деревень и городков, которые обижаются, когда их называют поселками, знают в подробностях, как девочка раздумала пока что умирать, научилась ездить без седла и обскакала киргизских джигитов на озере иссык-куль.  а монблан, ну то есть монечка, выигрывает все соревнования и бега которые только можно представить, берет барьеры и любит сухари. а мультик любит лазить в карманы за конфетами из магазина фаберже.

господин й. конечно бы заохал, заплескал руками, полез бы за айфоном чтобы немедленно показать госпоже й. и троим детям духа, чайку, карамболь, монечку, мультика и остальных, включая темно-серого младенца двух дней от роду – лежит большими коленками в опилках у мамы под животом, занавесился челкой и моргает – но илья бы мрачно ткнул господина й. в бок, вытаращил глаза и зашипел, потому что все знают – на лошадей нельзя охать, мимимишничать и закатывать глаза вслух, пугать айфонами их тоже нельзя. Тычки ильи всегда действуют. Я видела например как он ткнул таким образом местного мэра, после чего мэр помог стройматериалами и советами.
Девочки в шлемах фыркнут и уйдут на манеж, но я не буду уговаривать господина й. лезть например на чайку и делать пару кругов рысью, даже если кто-то из девочек будет идти рядом с прутиком, я чайку знаю, она только с виду такая безразличная, делает вид что устала, а сама точно знает где есть ямка, в которую можно хитро наступить, а потом обернуться и посмотреть как тот дурак на спине будет хвататься за седло и думать что больше ни за что и никогда.

ноги у господина й. наверняка бы промокли, а ботинки от грязи стали бы весить в пять раз больше, в сингапуре господин й. наверняка надевает современную экипировку и посещает по воскресеньям конный клуб, где в красивых белых трико осваивает какую-нибудь выездку, а потом пьет на чистой террасе кофе с безвредным сахарином или даже играет одну-другую партию в гольф. Тут нету кофе, нет террасы, есть только синий термос с чаем, вареное яйцо и хлеб с помидорами, я бы поделилась с господином й. даже запасными носками, послушала бы как он чуть было не замерз на острове русский, а потом мы бы покатались на его пятизвездочном вертолете, или какие там вертолеты бывают у специальных советников.

Но я пишу господину й. совсем другое, десятый вариант получается наиболее дипломатичным, доедаю краковскую колбасу и представляю, как далеко-далеко от моего клеенчатого стола, от сорок второго квартала,  господин й. читает письмо с вежливым отказом,  что-то говорит сердито по-сингапурски, черкает паркером в графике визитов в россию, хочет звонить жаловаться премьер-министру, но почему-то не звонит, а сидит и вздыхает, и расстраивается,  что ему не покажут духа, чайку, карамболь, монечку, мультика и остальных, не дадут чая из синего термоса и вязаных носков и даже не ткнут по-человечески в бок

missgermiona: (Default)

Стоит опоздать на автобус, как все тут же становится на свои места
На свои места  - это, конечно же, поговорка, а никаким поговоркам как известно доверять ни в коем случае нельзя, на какие это еще - на свои,что за глупости

все ведь просто встряхивается как пуговицы в банке, как стеклышки в калейдоскопе, как, наконец, гречневая крупа в бабушкиной эмалированной миске, новый узор - он сейчас есть, а только что его не было, и больше уже не будет, он просто так,
а вы говорите - на свои места, надеюсь, никаких своих мест вообще не бывает , а то это было бы очень скучно и достойно разве что новичка в режиссуре, а мы ведь пока не можем себе позволить полагать нашего режиссера новичком, нам бы этого просто не хотелось

Нет и нет, никаким поговоркам доверять нельзя, например еще этой - от себя не убежишь. ну разумеется, убежишь, и не один раз, надо только сильно представить, от которой именно себя хотелось бы убежать, после этого хорошенько забыть все цели, только на самом деле хорошенько, а не шаляй-валяй и чтобы не хитрить – каждая завалящая цель портит обычно всю картину,

Тогда при должном навыке от себя убегается мгновенно, иногда даже не сделав и пары шагов, и скорость центробежного движения, равно как и направление, моментально перестают что-нибудь значить.

Стоит только опоздать на автобус, например.

как немедленно получаешь десяток ответов на вопросы которые еще только собираешься задать, плюс десяток путей по которым при другом развитии событий не догадаться пойти -  не догадаться, не решиться, принять за несусветную глупость, умный гору потому что обойдет, вот пусть умный и обходит, его не жаль, а мы немедленно , с удовольствием и расстановкой опаздываем на единственный автобус и получаем в свое распоряжение восхитительный букет возможностей,

при одном условии в оплату - мы не спорим , не обижаемся, кричим только немножко, не пытаемся вернуть все как было и ни в коем случае не сопротивляемся ничему, что с нами с этого момента начинает происходить. Глупо же в самом-то деле тратить на это столько сил, они совершенно необходимы нам в дороге для другого, хотя бы для того, чтобы изучить,  что это такое все-таки нам попалось, причем на вопрос, зачем оно  собственно попалось, мы пока отвечать не будем, там разберемся по ходу

И тогда, скажем, вместо неоспоримого прибытия в тринадцать ноль три на автовокзал города к. , кто-то дарит тебе двенадцать часов путешествия с севера на юг самыми странными способами и ты стоишь в тамбуре поезда, конечный пункт у которого пока не обозначен, и видишь как дождь начинается с одной стороны вокзала и заканчивается с другой, запиваешь печенье из капусты кофе с молоком,  и в итоге въезжаешь на междугороднем трамвае в лес  - капитан йозеф весело курит, матросы орут и в общем-то кто теперь скажет куда ты собственно брала билет, какая разница в самом-то деле, уже ночь и рельсы все равно уже кончились

все равно даже без карты ты выйдешь на нужную улицу, закрытая почта откроется только для того, чтобы вручить телеграмму, вечером тебе принесут мороженое, о котором ты задумалась на четырнадцатой линии вэ.о. утром, нужную точку назначения ты увидишь мимоходом на четвертой полосе газеты,  которую будет читать сосед по купе, номер маршрутки напишут тебе в кафе вместо счета, вулкан оставит тебя в теплом безразличном городе еще на неделю, забастовка транспортников не даст поехать куда было не надо, вишневую настойку, о которой читала в книжке, получишь случайно в подарок, а музыку, которую забыла и позавчера чуть не убила всех кто не смог ее тебе напеть, споют по радио в уже закрывшемся ресторане, правда уже почему-то где-то в градчанах, и мы с о. будем стоять там, сплющив щеки об ограду, и шевелить в воздухе руками, и вспоминать какого цвета у нас в прошлом веке были джинсы – у меня оранжевого, а у тебя,

а потом она поедет к себе на андел, а я буду идти по набережной, плутать в перегороженных улицах и наконец плюну, сяду и от нечего делать отправлю себе эсэмэс – самое глупое что ты можешь придумать, напишу я себе,  это сопротивляться чему-нибудь, что встречается тебе на пути,
на случай если я забуду, на случай, если мне вздумается когда-нибудь еще побыть той лягушкой – она разумеется умница и трудяга, но то масло, которое у нее в конечном счете выходит, все равно же ведь никоим образом невозможно есть, разве что выбросить

и вообще я знаю одного человека, он встретил ее уже после всего, взял нежно за мокрую пуговицу, всю в масле, и спрашивает – ну как ты, дорогая, ты точно уверена, что ты этого хотела

они долго еще потом болтали

missgermiona: (Default)

Слишком много миндаля, слишком много корицы, слишком много мармелада из красной смородины в этом торте, слишком много золота, львов, насупленных святых, заплаканных ангелов, знамен и мечей, слишком много,  чтобы сосредоточиться, поэтому граппу пришлось пить прямо с утра, не было и восьми, прямо на пустом вокзале города линца, верхняя австрия,
на пустом вокзале, на котором почему-то не выходят ни пассажиры венских поездов, следующих на запад, ни пассажиры поездов, следующих на восток, никому сегодня не надо в линц

От вокзала через парк вдоль трамвайной линии номер три – выйдешь к коричневому дунаю,
по баумбахштрассе ползет толстый веселый младенец, шлепает ладонями по плиткам, сворачивает к готическому собору, за ним бредет сонный папа, иногда нагибается и выравнивает младенца, чтобы не уклонялся с пути

Вокруг собора танцуют дети в венках, заговаривают город, плетут заклинание, часы на ратуше бьют одиннадцать, дети разбегаются, из дверей собора выходит девушка, она катит коляску, в коляске сидит человек в кожаной кепке, борода у него заплетена в косичку, плащ хлопает и попадает под колеса, на коленях у человека булка и коробка с тортом, может для себя, может для голубей, может для девушки

Часы на ратуше тысячу раз повторяются в окнах, остальные часы линца немедленно бьют то же самое хором, слишком много часов в городе линце, верхняя австрия, и все, вы подумайте, идут одинаково, поэтому времени здесь деваться некуда, утечь невозможно, все выходы закрыты, время мечется от башенки к башенке, натыкается на циферблаты, пытается шалить, но помыкавшись и надувшись, скрывается в ближайшем антикварном магазине – там на него не обращают внимания и оно с оглушительным грохотом делает все что хочет, катается на стрелках, гремит молоточками, притворяется зеленой бронзой, выглядывает из луковиц карманных часов, прячется в разрисованном шкафу, сыплет  пылью,скучает

поэтому в городе линце со временем всегда какие-то неувязки, строго говоря у города линца много времен, жители города линца плавают в этих временах как в аквариуме, переходят из одного в другое по мосту нибелунгов и все равно обязательно приходят в кондитерскую йиндрак, где упрямо едят каждый день в четыре часа свой невозможный сладкий торт.

линцскому торту, говорят, больше чем триста лет, страшно подумать  –  миндаль, корица, мармелад, решетка из теста сверху, но наверняка есть еще какие-то секретные ингредиенты, о которых анна-маргарита, урожденная графиня парадиз, ничего в своих кулинарных амбарных книгах не написала, я отодвигаю торт в сторону, я попробовала только маленький кусочек, а мне уже кажется, что я в маленькой комнате с детской железной дорогой, комната находится в голубом доме , дом стоит в городе который так нравился императорам, что они чуть-чуть было не делали его столицей, и это чуть-чуть до сих пор каждый день помнят жители города линца, у меня в коробке с игрушками разноцветные трамваи, голуби, мосты, церкви и красивые пожилые женщины с накрашенными губами и сигаретами в изящных пальцах, и профессор университета в сандалиях, и кларнетист из брукнерхаус с пивом в огромном стакане, и я уже не очень помню зачем я здесь, в городе линце, верхняя австрия, на улице ратхаусгассе, в кафе между старой аптекой и бутиком фешенебельных гробов, тогда я встаю и просто иду например направо, туда, где, мне кажется, пахнет конфетами и двухэтажные клумбы, и там я вижу марию

У марии синие веки, морщинки на лбу и тюрбан на голове, у марии напротив шоколадная лавка и знакомый бомж завтракает на скамейке, я могу сшить шляпку для королевы, говорит мария и откусывает нитку - вот эта для летнего завтрака на веранде, к ней требуется шифоновый шарф, клубничное варенье, журнал и мужчина без пиджака, молоденьким не подойдет.  Вот эта черная как у одри – чтобы скрывать огонь, эта с гибкими низкими полями – если ты еще не научилась ничего не бояться, кожаная со шнурком – декаданс для ночных визитов в китайские чайные, розовый тюрбан для прогулок на пароходе, желтая с бантом чтобы ходить в церковь, те с вуалетками  обязательны для леди,

Это все для мадамико – так говорит мария, сейчас такие редко заходят

У меня шарф завязан назад чтоб не мешался, пальцы на ногах замотаны пластырем, в руке грязный пьеро из ящика ненужных вещей дешевого антикварного магазина – он так на меня посмотрел, что я не могла его там оставить, обедала я на рынке, я совершенно точно не леди, не мадамико, но честное слово я перемерила все мариины шляпки, пока она согласилась двумя пальцами подержать моего пьеро, а одну, похожую на бабочку, напялила на меня сама –  вернешься за ней, когда дорастешь, говорит мария, и когда поумнеешь, и когда снимешь наконец эти свои штаны. вообще-то не уверена, что она сказала именно это, но лицо  у нее было такое как будто сказала.

До поезда еще целый час, хауптплатц заливает ослепительный белый свет, я сижу и размышляю о шляпках, раз уж не могу с такой же пользой размышлять больше ни о чем другом. Шляпка, думаю я, это как в домике, это как наушники и очки сразу вместе, это как если бы упасть в воду, а потом вылезти вся мокрая, сесть нога на ногу на стул и громко заказать например джину, или как если выходишь из лифта и обнаруживаешь, что юбку надеть забыла, тогда идешь к зеркалу, пудришь носик, и идешь дальше по этажу, обязательно со всеми здороваясь. Это как когда пальцы в кровь, а идти надо, это наплевать на все и есть селедку там где уместно есть черешню, это как я подтягивала белые гольфы перед тем как прыгать через гаражи, в общем, не думаю, что можно как-то дальше обходиться без шляпки и наверно придется все-таки при случае ладно уж вытерпеть этот их линцский торт

часы на ратуше показывают без шестнадцати семь, я бегу к вокзалу, и прибегаю без девятнадцати, размышлять об этом некогда, остается подмигнуть львам, дальше пусть жители города линца, верхняя австрия, разбираются со своим временем сами


это все из-за марии, я уверена, нет никаких сомнений )

иса

May. 29th, 2011 11:53 pm
missgermiona: (Default)

Я думаю, женщины должны любить поэтов, а кого им еще любить, если разобраться.

Что делают с этой любовью поэты, думаю тоже, во что она превращается, эта любовь тянется за ними как связка мешков с песком, или как шлейф, или как чертовы крылья, или как какой-то гул, за которым они потом обязательно должны следовать тоже, вдыхать его, подчиняться, как в этом гуле они умудряются думать свое самое главное дальше, как получается не быть высосанными дотла, знаете, дима, мне бы хотелось поболтать об этом как-нибудь так чтобы ради бога не романтично

Женщины, которых стоит любить, они придумают себе своих поэтов, это не проблема,
они капризны, им вынь да положь, никогда не посмотрят в душу если она например засунута в вытянутый джемпер и с животом, не отличают сказанного от услышанного, никогда не ответят на вопрос прямо, обязательно отвлекутся на булавки, вытащат из поэта немножко знакомых букв и сплетут из них себе бусики, например, такие милые -  ах да, вот это вот, это я знаю, такими лиловыми сумерками я себе все это и представляла, так и было

куда топоча своими каблучками или голыми пятками , гомоня и поминутно заправляя волосы за ухо, пойдут женщины, туда пойдет мир, вслед за миром потянутся все остальные – мужчины, фонари, аптеки, общественные институты и сити-моллы, аэропорты , корабли и все остальные приметы по которым мы определяемся в пространстве,
я страшно уважаю некоторых поэтов за мужество быть любимыми и манить такую движущую силу.

Эти женщины, дима, а может быть и эти мужчины тоже, они будут жмуриться от слов, уворачиваться, подставлять им лицо,
они будут влюбляться, ежиться, иногда хныкать от того что им про них вот так, прямо, иногда даже некрасиво – не так красиво как они думали что должно быть красиво, что им вот так по-честному, чтобы почти стыдно, потом они будут думать -  ну да, это про нас, будут плакать от того, что амнезия кончилась, что можно уже не бояться, у них будут светлые волосы - поголовно, они пойдут за дудочкой,
и когда они пойдут за этой дудочкой наконец, хоть один, тогда , дима, можно будет снять эту улыбку, свернуться в клубочек и лежать, ждать, слушать как внутри все равно что-то не то, странно, правда, казалось бы - такая создана абсолютность, уже даже не около ранки, не аккуратно пальцами вокруг, а уже прямо в эту ранку – но все равно не легче, все не совсем правда, все равно не про это, все немедленно перестает быть правдой как только произносится вслух, все равно не хватает чего-то еще, и никто от двери не протиснется на самом деле

Эти женщины, дима, они здесь утыкаются в локти, сидят на подоконниках, снимают на камеру, шепотом рассказывают друг другу как вчера стреляли по мишеням, шуршат авоськами из пятерочки, пробираются к выходу не дослушав, они не отводят глаз, шепчут наизусть, плачут, морщатся, говорят что туалет в музее набокова гораздо хуже чем в музее блока, но будем считать что однажды все равно все пойдут за дудочкой, разве что может быть не сегодня

Я очень  хотела посмотреть на этих женщин, и я посмотрела, и ушла, и там на речке пряжка видела вечеринку немых. они махали руками, смеялись, обнимались, спорили и вскакивали на скамейку, и если бы у меня хватило духу перестать разгадывать знаки, подойти и дотронуться до каждого из них, или да ладно - хотя бы до одного, как они дотрагиваются, если хотят чтобы их услышали, то я бы конечно многое узнала.
Но у меня не хватило, и в этом все дело.   


  

missgermiona: (Default)

сначала стала забывать про праздники. нет, были какие-то угрызения, смутные воспоминания, система оповещений – появились на площади деревянные домики в гирляндах, очереди в магазинах, снег, колючие такие деревья с облезлыми ветками у входов в метро, кажется надо найти шаблон и нажать кнопку «отправить» на несколько адресов.  Дольше всего держалась странная связь между датой рождения  и посиделками за столом, поиском одинаковых стаканов и тарелок в ящиках,
у нас так принято – говорит бабушка, ну а что, строго говоря, у нас есть еще

хорошо, я сделаю, напомните мне только когда, в каком месяце и что вам пожелать, но чтобы чур по-честному, я всегда так долго сочиняю как будто и правда вот поставлю точку и сбудется, надо быть очень внимательной, да, я тоже  люблю находить утром под подушкой мандарины, это называется ритуал, хорошо, я постараюсь запомнить

на похоронах не была в черном, ела с аппетитом, сказала вдове, что все это зачем-нибудь да нужно, не прислала венок с лентой, на свадьбу принесла четное, на свидании молчала, на вопрос не подвезти ли меня ответила конечно, на вопрос ты меня любишь – нет, ну а как надо было

вовремя не перезвонила подруге, та обиделась, да так и осталось, не нашла формулировку, не ответила, не пробормотала утешений, не подула в ухо, пожала плечами, подождал и ушел, вот только кто это был, когда это было, зачем

вы точно знаете почему я должна остаться, почему она не может опаздывать, почему я не могу надеть майку с принтом, почему эта сумка мне не подходит, почему надо экономить, почему мы должны жить вместе, зачем отвечать на вопрос «ты где», почему он не может разбрасывать носки, почему я не могу позвонить первой, почему нельзя в одну реку дважды, почему надо спать вдвоем, почему неприлично, а что прилично, вы не могли бы вот это все написать мне в двух словах на бумажке, а жаль

пела вечерами, одинаково по-прежнему пожимала плечами по утрам, если снова хлопала дверь и кто-то уходил, так и не найдя никаких разумных правил, полный бардак, так получилось, милые мои, так вышло вот и все,
слово канон считала названием фотоаппарата, не брала пас, пропускала подачи, не делилась конфетами, не умилялась на младенцев, ни о чем не имела ясного понятия, ни на кого не обижалась потому что не умела понять за что,
забыла что хорошо и что плохо и почему нельзя желать жены ближнего твоего тоже кстати забыла

Что-то со мной не то, отступила, не вмешивайся, тут все и так отлично работает,
иногда, совсем редко и расплывчато, где-то возникали и ворочались как сонные черепахи старые кадры, букварь –  не суй пальцы в розетку, деточка, не держи руки в карманах, не расспрашивай гостей о деньгах, не смейся громко, не крути пластинку назад, дорог не подарок – дорого внимание, деревья зеленые, море синее,девочка должна быть, должна быть, тоже забыла

возникали – да так и таяли неопознанными, связи рвались без шума, ветшали и распадались, последним засунула в мусорное ведро альбом с черно-белыми картинками, портретами каких-то людей, в недоумении повертела в руках телефон и опустила в ванну, паспорт потерялся сам собой, так в сопровождении тома йорка были уничтожены все файлы и дважды два наконец давало в сумме пять

Но что-то беспокоит, что-то не дает замести следы, что-то все время жалко отпустить, какой-то тяжелый низкий запах
Черемуха, кажется, это называлось черемуха

И тогда заплакала потому что не было черемухи, потому что в мае она облетает, ведь уже сирень и даже старушки закутались по брови как положено в мокрые букеты, потому что – опоздала, потому что - деточка, подожди с сережками пока не зацветет черемуха, потому что – поворачиваешь голову , а вместо мандарина на подушке черемуха и нос в желтой пудре, что это было, когда, откуда я это знаю

потому что - где берут черемуху, если не с подушки, потому что - и что теперь делать, потому что старого знания уже не было, а новое еще не пришло,
встала и пошла на запах

 

missgermiona: (Default)

ей нравится любая погода, у нее нет морщинок и плоский живот, она так и не умеет красить ресницы и закрывать входную дверь на замок, все вскользь, все как-то мимо-мимо, у меня синее имя, говорит, вот сама послушай

она спит на шести жестких матрасах, слушает тревожную музыку, музыку с рваным ритмом,
от этой музыки вокруг нее рушатся крыши и потолки, с грохотом лопаются стекла и струны, облака несутся с дикой скоростью,
от этой музыки ей все время кажутся чьи-то шаги, тогда она идет и все-таки закрывает дверь, но шаги все равно кажутся

она думает, если дверь не закрывать, то ничего не будет задерживаться, ветер выдует все из щелей, ничего можно будет не принимать всерьез, перестать размышлять над всякой ерундой, застывать, вспоминать, обижаться, впускать, обожать, любить, считать что, ну и всякое такое

откуда ты знаешь – говорит она в ответ на все подряд, с ней невозможно разговаривать
откуда ты знаешь, что это должно быть так, что это может быть только так, что как-то там бывает или не бывает,
что за самонадеянные выводы между прочим, это все сплошное словоплетение, оплетание, привычки, мусор,
выброси его и увидишь – кроме мусора ничего и нет, это все только способы, лазейки, уловки, бижутерия, рефлексы от страха, заученные жесты, проверенные практики, но правда же иногда проскочить - не главное,
иногда хочется больше чем просто выжить с помощью готового метода, опять же откуда ты знаешь, что этот конец света уже не наступил еще давно

в итоге она конечно все равно поймается на какой-нибудь легкий путь, поведется на готовое, на любовь какую-нибудь, или еще что, перепутает опять цель со средством, потому что устанет, но пока что, пока что она сидит как обычно на краешке табуретки, сквозь дырки на коленках видны царапины, говорит что все книги в сущности это одна и та же книга об одном и том же,  и все разговоры об одном и том же, только сигнальные системы разные, смешные, машем флажками, машем, но я обязательно дойду, и кстати куда запропастилась эта чертова форма для пирога

и я вижу – имя у нее синее, вот что, даже если еще раз подумать и еще раз  хорошенько ее рассмотреть  – все равно, нет, синее, и под ее матрасами нет никакой горошины, абсолютно точно, я проверяла

 


 

missgermiona: (Default)

и еще там полные коробки этих маленьких ложек, честно говоря даже ложечек, таких - для кофе, в них можно копаться часами, уходить от них и снова приходить обратно, придирчиво выбирать, оттирая пыль, оставляя ее себе на пальцах  – вот эту с ангелом на тонкой ручке, или эту со стершимся мостом бастайбрюк , которая встретилась со мной в норебро у стены кладбища ассистенс – мосты, знаете, это лучшая вещь в мире, а мостостроители, к слову, я знаю нескольких, знают больше всех разных историй, особенно тот, который рассказывал про ла пейнета в валенсии, и все они почти правда, почти

или эту с рыцарем с эль растро, или эту с мельницей дельфта c ватерлоо, или эту из толедо - с кем-то, кто сидит спиной, завернутый в плащ

как будто у меня и правда есть к этим ложкам такие заскучавшие чашки на две капли из английского фарфора с синими донышками, или например чего доброго из серебра – на случай если заглянут такие же пыльные тетушки с зонтиками, которые заблудились в годах, а на окнах у меня кружева, и ставни у меня белые, а платье у меня в мелкий цветок, а герань растет прямо из алюминиевого ведра, и мельхиоровый молочник с облупленными ножками тоже совершенно необходим, там через три ряда от улицы птиц калле де гонзалес его отдаст поджав губы дама с веером,
молоко я совсем не пью, кружки все на самом деле шершавые, толстые и кривые, ни о каких ложечках и речи быть не может, но зато в молочник можно насыпать целую гору разноцветных прозрачных шариков разного размера, десять крон за полные руки шариков, только представьте, какие бывают глупые люди – раздают шарики за бесценок,

и еще почтовые весы, на которых разумеется я смогу теперь с легкостью отмерить себе сколько хочу радости, и буду не глядя бросать на них  все подряд пока не наступит это самое  равновесие, а равновесие чтоб вы знали это примерно когда ничего не происходит, ничего ничего не значит и это то, что было бы мне интересно,
и ступки, чтобы правильные были пропорции, и фотоаппараты с объективами в гармошку – просто чтобы были,
и зеркало на длинной ручке чтобы говорило только то что я хочу, и еще да, ключи, как я могла забыть,
ключи совершенно обязательны в карманах, в дверях, в каждом удобном углу должен быть наготове какой-нибудь ключ, желательно проверенный в деле, не новичок, чтобы уже знал что к чему, а вот замки нет, замков на блошиных рынках хватает, но мы не будем брать оттуда с собой ни одного, зачем нам,
хотя ладно, один можно, чтобы вовремя замолчать, не сказать что-нибудь, что только что думал будто должен сказать – знаете, от этого иногда по-настоящему захватывает дух,
и еще – фотографии, всех этих незнакомых людей надо забрать отсюда тоже, им так будет спокойнее , а сломанные рамки можно починить

ну все, кажется, пока это все что нужно, все что требуется

все что требуется на первое время, я буду налегке, у меня много дел и совершенно нет времени, совершенно не хватает времени чтобы заглянуть в каждый нарисованный дом на картинках, каждый дурацкий нарисованный дом, расставить там свои драгоценные находки – приживутся ли, подойдут ли дому, обойти  каждый двор внутри этих картинок и проверить – не тот ли, не мой ли, не забыла ли я там чего когда-нибудь, вымыла ли чайник, убрала ли простыни с веток, и еще надо проветрить, и зайти в кафе за углом – на картинках не всегда есть кафе за углом, но на самом деле оно там внутри есть точно, ничего не поделаешь, и на столах, вы угадали, расставлены букеты,
зайти, взять пепельницу из-под стойки, понюхать воздух, привет, я вернулась, мне пожалуйста как обычно


 


missgermiona: (Default)

сижу и смотрю через пыльное стекло – за стеклом скучный амагербро , темно-красные шестиэтажки  кирпичик к кирпичику, как рыбы проплывают на велосипедах господин в пиджаке и дама с телефоном у уха, за соседним столиком взрослые люди мрачно играют в кубики, на столе у меня такой же скучный сэндвич, я прошла пешком этот остров почти наполовину, я выбрала самый нелепый автобус чтобы ехать кругами, а за стеклом все то же – аккуратно расчерченная на квадраты тишина первого кадра из фильма ужасов, никакого воображения, никакой смены пейзажа, никакого приморского разгильдяйства, не за что зацепиться,

я сержусь на город, разве так можно – говорю я, - разве можно викинга заставить играть в это ваше лего,
разве можно дочерей конунгов усадить за кукольные домики, которых тут я насчитала уже с десяток в каждой лавке с домашней утварью, или это и была тайная мечта потомков рагнара и харальда синезубого, или они устали от походов и возвращений в темные хижины , они хотели покоя, и чтобы гунхильда была поласковее,  и утренняя пресса вместо рун, неужели это они не сгоряча

не может быть , думаю я, не может быть чтобы у меня не получилось, не может быть чтобы здесь не было перехода,
ну давай, как я тебя учила – ты ничего не знаешь о городе, но ведь и город ничего не знает о тебе,
самое то, чтобы забыть как тебя зовут, исчезнуть и превратиться, другие способы редко срабатывают,
а этот, твой собственный, работает всегда
ну, давай – вдох, считаем до девяти, выдох
вот , все в порядке, что ты теперь видишь  -  корабли и заносчивые носы лодок на флюгерах, денежки с дырочками, затянутые в корсеты дома, четыре седых косы водителя велорикши и батарею разноцветных джойнтов в нагрудном кармане продавца мороженого в кристиании, волосы гертруды на красном байке развеваются на ветру и она не намерена жать на тормоз на повороте

 

А я лежу себе на досках деревянной купальни и смотрю на эресуннский мост )

 

missgermiona: (Default)

Если бы моя мама знала, чем я зарабатываю на жизнь, она бы сделала вид, что мы незнакомы, говорит нана

Нане повезло - она выиграла конкурс муниципалитета и теперь ей можно продавать на улице эти свои разноцветные домики под оранжевым небом, те домики, о которых она ничего не говорит маме, такие яркие домики, сплошная радость,
что мне пришлось спрыгнуть с трамвая номер двадцать восемь, не доехав до солнечных ворот, едва эти красные крыши мелькнули в окне,
в алфаме она такая одна, здесь вообще так не рисуют,
но на ее картинках вовсе не тот город, в котором она живет, и не тот в котором жила раньше,
до того как убежала от первой войны, до того, как погибли в цхинвали тетя с племянницей в последней,
какой это город, нана, спрашиваю я, это грузия?
Нана в ответ честно разглядывает свои картинки , даже приседает рядом с одной на корточки  – нет, это не грузия, что ты, грузия гораздо лучше

Академия художеств в тбилиси, творческие мастерские в москве, я даже училась в москве, представляешь, мечтательно говорит нана, десятки часов в третьяковке, лучшие учителя,  у нее было большое будущее , но однажды все кончилось. Однажды все раз и кончилось -  говорит нана и смущается, что так много говорит о себе, прячется за чашкой кофе. У наны тихий голос, лицо княжны и такая узкая ладонь, что в ней даже целиком не помещается маленькая чашка эспрессо -  если хочешь настоящего кофе, надо говорить «бика» , учит нана , мы сидим в паштеларии, в обычной крикливой лиссабонской  кондитерской, простые столы с клеенками составлены в длинные ряды, как это принято там куда вряд ли заглянут туристы, пластиковые табуретки, важные мужчины в пиджаках шуршат газетами – даже они выглядят здесь странно, это совсем не то место где проводят обеденное время приличные клерки,
нана заказывает две тарелки профитролей, еще что-то и мотает головой – нет, я не буду, это тебе, и убери деньги, это же я тебя пригласила

Пригласила и теперь молчит, водит ложкой по столу,  знаешь, здесь это называется «саудаде», на русский не переводится, об этом женщины в черных шалях поют в полной темноте в алфаме и байру-альту,  
я знаю, она хочет спросить про грузию, а спрашивает по-другому – расскажи, спрашивает нана, как там у нас все на самом деле.

У нас – так она говорит, а я не знаю что ответить, как объять это необъятное, поэтому запихиваю в рот сразу две профитролины.
Она говорит « у нас» – про свою страну, из которой уехала, про мою, которую тоже считает своей, и за новостями которой больше десяти лет каждый вечер следит по телевизору, и «у них» - про страну, которая через год выдаст ей новый паспорт и она сможет наконец приехать посмотреть эрмитаж, и ей не будет страшно уже на границе.

ладно, я возьму еще кофе, говорит нана, сейчас придет моя дочь, я хочу тебя познакомить.
Дочь у наны похожа на итальянских мадонн, только в наушниках, а вы уже поднимались на санта-жушта, это недалеко, вежливо спрашивает она по-русски, и взгляд у наны становится жестким – дочь делает ошибки, путает ударения и фраза звучит не очень чисто. Дома мы говорим по-грузински, читаем по-русски, но она все равно думает, что она португалка, жалуется нана, ее надо обязательно привезти к бабушке в тбилиси, как только все поправится, ведь все не может не поправиться, как ты думаешь

Мне нечего подарить нане на прощанье, а очень хочется что-нибудь сделать, ну хотя бы что-нибудь,
и по старой привычке остается только снять с руки браслет, фенечку, самую скромную, подобающую грузинским княжнам, и надо быстро убежать на трамвай, пока она вежливо ее разглядывает, не надевая

мой желтый трамвай вот он, тот же двадцать восьмой, я думаю, что проеду круг и потом опять помашу рукой нане, но в алфаме параллельных прямых не бывает, рельсы выводят вовсе не туда куда ожидаешь
вагоновожатый дергает за деревянную ручку, звонок, и трамвай скрипя забирается совсем в другую горку и потом нахально без тормозов бежит вниз, на поворотах прохожие вжимаются в облепленные узорчатыми изразцами стены, до штор в окнах можно дотянуться и немножко их прямо на ходу поправить
и когда мы неожиданно выезжаем к байша-шиаду, я понимаю, что к нане мы не вернемся, у этого трамвая теперь другой маршрут,
ту остановку мне не найти и надо просто ехать не оглядываясь и выйти там, где покажется, что пора










missgermiona: (Default)

Краев земли не бывает, как будто бы говорит этот мальчик, но на всякий случай стоит надеть что-нибудь потеплее,
и щурится куда-то между, у него такие припухлые нижние веки, лохматые волосы на глаза и саксофон в потертом чехле в коленках, он его все время гладит, устраивает поудобнее, и от каждого его рассеянного движения вокруг меня свистят жаркие ветры

Краев земли не бывает, но мы все же едем в четыреста третьем автобусе именно туда,
это будет на седьмой будничной остановке маршрута синтра-кашкайш, через двадцать одну минуту после колареш
и за одиннадцать минут до мальвейра да сьерра, где впятером на одно сиденье усядутся черноглазые ящерки и притворятся школьницами младших классов, которые просто едут с уроков домой по деревенскому серпантину между рассыпанными по террасам крышами и устраивают на весь автобус тарарам, швыряясь мармеладом

Последний четыреста третий автобус ворча везет нас на край земли , собирает по пути жителей окрестных местечек и терпеливо водворяет каждого на свое место, ящерки-школьницы выйдут в азойя и разбегутся в разные стороны, поднимут пятками пыль и исчезнут, и пока он едет, я успею рассказать свои небылицы, задержать этого мальчика, не дать ему углядеть там, куда он смотрит, что-нибудь такое, что немедленно сделает его обыкновенным и мне придется отвернуться,
а мне очень не хочется опять отворачиваться, сколько же можно

комо эста, амиго, вот послушайте, есть город м., который однажды так запутался, что его покинули все толстощекие веселые ангелы, а вместо них остались закопанные в землю гигантские младенцы с закрытыми глазами , застывшие навсегда на вокзалах, площадях и скамейках прохожие, которые вечерами разминают уставшие стоять ноги и затекшие руки и собираются в баре чикоте поболтать о том, что гран виа сегодня это совсем не то, что гран виа тогда, и тот один, на задворках парка ретиро, который упал с самой высокой высоты и теперь во всем виноват, собственно, потому он и здесь

еще я расскажу про город т., нарисованный светящимися красками одним художником,
где на стенах вместо окон – цветные зеркала для тех, кто забыл как выглядит на самом деле,
где пока не пройдешь через все восемь ворот  – не увидишь ни одного жителя и не сможешь произнести ни одного слова,
где молчаливые мужчины с утра до вечера вышивают по черной эмали золотыми нитками птиц, чтобы потом выпустить их на реку тахо – птицы нужны чтобы над тахо , вокруг крепостных стен , ни на минуту не прекращались сигналы вечной тревоги,
они всегда влетают в город т. через мост сан мартин , а вылетают строго через мост алькантара , таковы правила

и про многоэтажный город л., где на соседние улицы ездят на лифте, где варят зелье из недозрелого винограда и пьют его зеленым, чтобы желания оставались ясными, а цели окончательно никогда не достигались,
где женщины назначены ответственными за город и пока мужчины готовят корабли к очередным океанским походам, они натирают до блеска камушки мостовых, протягивают над ними веревки ,  плетут собственную сеть , чтобы не рассыпать свой город во время очередной громкой ссоры или землетрясения, а потом, в ожидании своих неугомонных, зевая,  сушат на этих веревках белье

и про город с., где развешивают гроздьями колокольчики, чтобы вернуть в пряничный замок сбежавшую принцессу
и еще про город , где делают ветры на разный вкус, про город, где вяжут шапки-невидимки, про город, где рыб ростом с человека вешают на просушку на главной улице, про город, где есть трамвай, который никогда не повторяется с маршрутом и лучше тебя знает куда тебе надо, про город где поклоняются петухам, и про город , где у всех рыцарей клинки из марципана

и еще про то – ну подождите же, амиго, - что есть такие люди, они обожают когда их компас выходит из строя, изо всех сил выдавливают из себя карты, маршруты и цели, им в основном никуда не надо, они любят города за хоженые тысячи раз до них тропы и за тротуары, которые вдруг превращаются в лесенки,
хоженые босиком, или в мягких сапогах, или в высоких ботинках на шестнадцать пуговиц,
они ступают в еще теплые следы, берутся за блестящие медные ручки дверей, заучивают наизусть названия попавшихся улиц,
как будто это будет их новый адрес,

такая игра, амиго, такой способ прожить тысячу жизней, такой способ перестать быть уверенным в чем-то одном, ведь это смешно, амиго, правда же, всегда быть уверенным в чем-то, хотя бы в единственном числе и месте,

они хотят притаиться и выскользнуть, а потом обернуться и застать город врасплох – увидеть в его цветных зеркалах предыдущего себя, за ленивым облизыванием мороженого в городе т., и предпредыдущего в шапке-невидимке в городе л., и всех остальных предыдущих , оставшихся каждый в своем нарисованном городе и доме, помахать всем рукой и немедленно всех забыть и оставить в покое, договорившись как-нибудь созвониться

но я не успела
он вышел у пляжа масаш, за громкими женщинами , составленными так нелепо и как попало, что нет никаких сомнений в том что они американки, и я на прощанье нарочно стукнулась с ним в проходе коленками чтобы запомнить,
а потом мы приехали, и на краю света действительно оделись потеплее, и смотрели в океан,
в котором, рассказывают, утонули те, кому одного адреса, дома, числа и места тоже было мало,
но у некоторых , у некоторых все-таки получилось
 

и пошла под гром оваций перемена декораций )
missgermiona: (Default)

поэтому тебе так важно чтобы кто-то еще обязательно помнил то,  что помнишь ты,
определял в таких же формулировках вкус пломбира, знал, какая была тогда шутка в ответ, слова глупой песенки,
как пахли вечерние посиделки под кустами, выходы из метро, вокзальные туалеты,
что говорили из пункта а в пункт бэ
начинаешь фразу  чтобы они закончили ее ровно так, как ты ждешь, требуешь стопроцентных попаданий,
обижаешься на разночтения в толкованиях , да нет же, не так, это было не так, они шли не по той улице, эту книжку мы читали потом, эта музыка вовсе не про то, это вовсе другое обозначает, да ладно я совсем не то имела тогда в виду

тебе есть дело до всего,  что они помнят, даже если их самих ты никогда не видела

ты ревниво следишь за ними, морщишься на небрежность, сверяешь цитаты,
не прощаешь ошибок, цепляешься за совпадения,
все что тебе нужно  – это различить нужное слово, которого одного достаточно

нет, даже не ври, ты не ищешь друзей по крови, не нуждаешься ни в каком союзе,
не собираешься никому давать право использовать эти совпадения для того чтобы приблизиться
и не намерена приближаться тоже,
все что тебе нужно от них - только ты сама

они проявляют тебя медленно и нежно, складывают из кусочков   – вот проступает контур, вот появился объем,
и все то,  что ты помнишь, или думаешь, что помнишь, все, на чем строятся твои этажи и башенки – может быть и не химера, не фикция, не приснилось, не твое личное самой себе вранье,
и вот ты уже почти настоящая картинка в тридэ родом из совместных с кем-нибудь ощущений, ты теперь почти правда

ты так собираешь доказательства, так боишься, что они ошибутся в показаниях, как будто тебе кто-то сказал еще в самом начале, что наступит такой день, когда кроме этих показаний ничто, ничто не поможет тебе правильно ответить ни на один вопрос

откуда ты вообще взяла, что кто-нибудь вообще будет задавать тебе эти вопросы, а не промолчит отвернувшись
 


missgermiona: (Default)

У меня была вторая жизнь и там во второй жизни я уже видела мишу
повторила, нахохлилась и сжалась в дверях комнаты , смотрит в пол
все криво помолчали а потом тетя зоя уронила вилку
поздравляем - поздравляем бабулю, закричали близнецы,
а четыре чьих-то девочки тут же завизжали и начали носиться по комнате и виснуть на взрослых
и все завертелось, опять начался обычный бедлам и про них в дверях все забыли 

Ну вот и что теперь, кашлянув, сказал этот миша
случайно зашел, ошибся адресом, неуклюжий, красный весь, стоит ведь и не уходит

кажется, ты уже сама не веришь, что когда-то там меня видела
зачем ты вообще это все придумала
А я сказала  - вовсе и нет , и как родную поковыряла его ямку на шее, понадавливала туда в мягкое пальцем
Мы еще ходили, то есть будем ходить, то есть в общем когда мы гуляли, ты покупал мне на улице такие двухцветные печенья
в виде человечков напополам из шоколадного бисквита и простого бисквита
и смеялся, что я не могу никак откусить им голову
А у прапра и тогда все время были юбилеи – то двести двадцать лет, то потом двести сорок, то триста

ну видишь, сказал миша , вот что ты несешь
какие юбилеи, какие триста лет
Да, говорю, кажется, что-то тут и правда напутано с цифрами
но ведь ты там тоже был, ну как ты не помнишь

Тогда он плюнул, выдернул куртку из ее пальцев, и ушел в лифт, и ехал там злясь и волнуясь
даже совершенно не думая, как она стоит там у лифта в этом своем глупом шарфе  
и на улице скомкал бумажку с адресом и выбросил прямо в урну
и никогда больше не видел ее, эту дуру упрямую
а в конце лета, пока стоял в очереди в булочной, увидел целую гору двухцветных печений  в виде человечков напополам
из шоколадного бисквита и простого бисквита
и купил их, и давясь решительно сжевал все сразу вместе с головами
на скамейке в грязном дворе возле прикованных к столбикам грустнофарых машин  

Page generated Jul. 24th, 2017 06:36 pm
Powered by Dreamwidth Studios